achernega


Прогулки по Петербургу

заметки краеведа


Previous Entry Share Next Entry
Профессор архитектуры Владимир Григорьевич Лисовский
achernega
Лисовский В. Г.В апреле этого года мне удалось взять интервью у замечательного профессора архитектуры, педагога, историка, искусствоведа, автора книг о Санкт-Петербурге Владимира Григорьевича Лисовского. Беседа велась в рамках журнала "Прогулки по Петербургу", её текст был опубликован примерно месяц назад. Теперь знакомлю с интервью и читателей блога "Заметки краеведа".

Владимир Григорьевич, здравствуйте. Прежде всего, нам интересен ваш жизненный путь. Вы коренной ленинградец?

Да, я родился в Ленинграде в декабре далёкого 1933 года. И могу себя считать коренным ленинградцем-петербуржцем, так как здесь родились мои мама и бабушка, и только прадедушка архитектор Николай Никитич Никонов родился не в Петербурге. Но вся его архитектурная жизнь была связана с Петербургом.

В Ленинграде я жил до августа 1942 года, то есть пережил не самый простой период блокады. Затем был в эвакуации, в 1944 году вернулся в Ленинград. Ещё до войны мои мать и отец разошлись. Мама в молодости жила в Москве, куда очень хотела вернуться. После победы она меня забрала Москву, где я закончил среднюю школу. Но видимо так сильно запало в меня всё ленинградское, несмотря на ужасы блокады, что я стремился обратно в Ленинград. В результате моё увлечение кораблями стало поводом вернуться и поступить в Ленинградский кораблестроительный институт.

После окончания института я работал инженером в ЦНИИ им. академика А. Н. Крылова. Там проработал в течение 10 лет, но при этом ощущал воздействие, по всей видимости, генов своих предков по архитектурной линии. Кроме Н. Н. Никонова им был ещё брат моей мамы Лев Александрович Барановский, отцом которого, был ещё один архитектор Александр Фёдорович Барановский, который очень много работал в Петербурге. Наверное, влияние именно их генов и привело к тому, что в 1960 году я поступил на заочное отделение Академии художеств института им. Репина.
Работая в ЦНИИ и занимаясь решением различных технических задач, попутно защитив кандидатскую диссертацию на степени технических наук, я окончил заочное отделение Академии художеств на искусствоведческом факультете. Там сначала стал заниматься пейзажем, и защитил несколько курсовых работ на эту тему.

Но параллельно занимался и архитектурой. Окончательно на архитектурную стезю я перешёл под влиянием моего нынешнего заведующего кафедрой Андрея Львовича Пунина (который всего на полтора года старше меня). Он посоветовал заниматься архитектурой модерна. В 1967 году я защитил диплом по архитектуре северного модерна в Петербурге. Надо сказать, что этим разделом до меня никто не занимался. Я стал первооткрывателем, в моё поле зрения попали три крупных мастера: Ф. И. Лидваль, Н. В. Васильев и А. Ф. Бубырь.

Когда я с отличием закончил курс института им. Репина, как-то сама собой образовалась возможность перейти на работу в научно-исследовательский музей Академии Художеств. Его сотрудник историк архитектуры А. Ф. Крашенинников тогда переезжал в Москву и обратился к А. Л. Пунину с просьбой найти себе замену. Тот позвонил мне и предложил занять освободившуюся должность. Я некоторое время думал и потом решил перейти, коренным образом сломав свою биографию, линию жизни, которая ведь уже наметилась. До сих пор удивляюсь, как это удалось сделать, так как тогда у меня уже была семья, дочка сосем недавно родилась. Быть инженером-кораблестроителем - это же красиво, хорошо, а быть каким-то там музейным работником-искусствоведом, по-моему не так завлекательно. Но, тем не менее, я это сделал, перешёл на работу в качестве старшего научного сотрудника отдела архитектуры музея, который до сих пор размещается в здании Академии Художеств.

В течении 15 лет я работал в музее, что мне позволило заложить огромный научный фундамент. Я работал очень интенсивно в архивах, библиотеках нашего города, Москвы и других городов. Ездил по стране, выполняя научно-исследовательские работы по разным темам. Кроме того, путешествовал с лекторской целью. В результате накопился очень большой объём материала, что позволило мне написать докторскую диссертационную работу.

Защищал я уже её, закончив работать в музее. Я из него ушёл в 1982 году. Мне захотелось попробовать себя на педагогическом поприще. Конечно, хотелось попасть в институт им. Репина, но туда ведь так сразу не перейдёшь. Я воспользовался предложением перейти в педагогический институт им. Герцена. Докторскую диссертацию я защитил в 1987 году.

А ещё через два года я получил приглашение прийти на профессорскую должность института им. Репина, получил звание профессора. В 1989 году я начал педагогическую работу, таким образом, этой деятельности в этом году исполняется 25 лет.

Ещё в качестве сотрудника музея Академии художеств я был приобщён к работе, связанной с охраной города, стал членом общества охраны памятников (ВООПИК), руководителем секции пропаганды. Затем, после кончины академика Пиотровского, который был председателем ленинградского отделения общества, меня уговорили стать его председателем, коим я был до 2005 года. Затем остался в президиуме, откуда ушёл совсем недавно.

Мои скромные заслуги были отмечены присуждением мне Анциферовской премии в 2003 году.

Удалось опубликовать кое-что. Книги я начал писать ещё в советские времена, работая в музее Академии художеств.

Что касается книг. Вам было самому интересно их писать, или это была работа в какой-то мере «под заказ»?

Книга про И. А. ФоминаКогда вы работаете по какой-то специальности, особенно связанной с исследованиями, вы всё время накапливаете материалы архивного характера. И это всё остаётся в виде бумажного архива или в памяти. А потом приходит такой момент, когда оно начинает проситься к выходу, когда хочется чтобы это легло в какой-то форме на чужие столы. Так что я считаю, что желание изобразить что-то письменно у людей, которые занимаются подобной работой, должно быть естественным. Наверное, это можно сравнить с женщиной, ожидающей ребёнка.

Тогда, в советское время, это мне удавалось трудно. Либо у меня что-то не складывалось, либо возникали объективные трудности. Не во всякое издательство войдёшь, существовали идеологические препоны.

Так что в советское время я с изданиями не преуспел. Получились только две книжки про новые районы Ленинграда, которые стали результатом чтения цикла лекций по истории Петербурга-Ленинграда, которые я читал в лекториях общества охраны памятников, Эрмитажа, музея истории города, музея им. Щусева в Москве, музея Политехнического института.

Ещё одной темой для меня стала история Академии художеств с архитектурным поворотом. Как симбиоз всего этого вышла ещё и третья тема – развитие национальных традиций в архитектурной практике XIX – начале XX века. Всё это было объединено в моей докторской диссертации «Академия художеств и её архитектурная школа в процессе развития русской архитектуры XIX – начала XX века». В этой работе сошлось всё. И обучение архитектуре, и деятельность архитекторов.

Крупные книги мне стало удаваться издавать только с 2000 года. Тогда вышла книга в московском издательстве «Совпадение» о национальном стиле в русской архитектуре, а затем целый ряд других.

В прошлом году вышла огромная книга «Стиль модерн в архитектуре». Продаётся она за огромное количество тысяч, весит 3,5 килограмма, издана роскошно издательством «Белый Город» в Москве. Но из-за того, что она так дорого стоит, я не могу её никому подарить. Кроме того, мне ещё не заплатили за неё ни копейки!

А какие у Вас планы на будущее?

Ну, какие будущие планы? Мне в прошедшем декабре стукнуло 80! В таком возрасте разве можно говорить о планах? Но они есть. Я только что подал документы на конкурс на то место, которое сейчас занимаю. У меня истёк пятилетний срок контракта. Чтобы работать дальше, надо подать документы на конкурс и пройти его. Если пройду, то буду продолжать заниматься тем делом, которым занимался до сих пор, столько, на сколько меня хватит.

Кроме того, издательство «Коло» попросило меня написать часть книги об архитектурной фотосъёмке. Я должен написать о том, что такое архитектура. А специалисты в области фотографии на основе этих сведений должны дать советы практикующим фотографам. Лежит там же в «Коло» недавно законченный мной вариант книги о модерне, которая посвящена балтийскому, северному модерну. Это вариант книги, о которой я говорил выше. Надеюсь, что она выйдет, хотя над ней ещё надо работать. «Коло» говорит со мной о том, что было бы хорошо что-то ещё и переиздать.

Владимир Григорьевич, расскажите, есть ли у Вас в Петербурге любимое место для прогулок? Каков он, Ваш Петербург?

ул. Пестеля, 8Интересный вопрос. Петербург мне интересен, приятен и любим весь. Но конечно есть и особые места. Я думаю, что у каждого человека они есть, и связаны они, прежде всего, с детством. А оно у меня было довольно жуткое с дрожжевым супом, бомбёжками, тревогами и прочими «интересными» вещами, которые, удивительно, не отвратили меня от тех мест, которые были связаны с моим детством. А это – улица Пестеля. С мамой и бабушкой я жил в доме №8 в коммунальной квартире, в большой очень красивой комнате, с резными потолками шоколадного цвета и штофными обоями. Это всё, несмотря на малость возраста, врезалось мне в память.

В этот дом попала фашистская бомба весом в тонну, которая пробила все этажи буквально в десятке метров от нашей комнаты и не взорвалась. Мы с бабушкой были дома в этот момент.

Второе памятное для меня место – квартира отца, которая находилась в доме №56 по Невскому проспекту. Она находилась справа от магазина, на четвёртом этаже, с окнами прямо на Александринский театр.

Из одного дома я ходил в другой через Фонтанку и Малую Садовую, мимо Летнего сада и Инженерного замка. Этот маршрут тоже является моим любимым местом в Петербурге.

Ну и конечно я испытываю тёплые чувства к Невскому проспекту, Александринскому театру и всему ансамблю Росси, за сохранение которого я безуспешно пытался бороться уже в это время.

Помню, как по Невскому проспекту начал ходить троллейбус. В 1944 году я любил кататься в троллейбусе №1, который ходил тогда от площади Труда до Александро-Невской лавры.

Вот Вы вскользь уже упомянули о борьбе за ансамбль Росси. Вообще, сейчас часто говорят об архитектурных ошибках. А есть ли, по Вашему мнению, положительные примеры в современном строительстве?

Их найти очень трудно. В историческом центре их практически нет. Всё что строится, в той или иной степени портит ту сцену, на которую выходят современные архитекторы. Это связано с особой ранимостью классической ткани Петербурга, которая построена как гармоническая целостность. А гармония, по выражению Альберти, это красота, в которой ни убавить, ни прибавить, ни изменить нельзя ничего, не сделав хуже. Но это постоянно пытаются сделать с тем же ансамблем Росси. Прибавлять начали ещё в начале XX века. Пришли новые времена, и архитекторы уже других поколений посчитали, что и им можно вторгаться в ансамбль, несмотря на то, что перед их глазами есть отрицательные примеры.

Практикующие архитекторы любят говорить, что Петербург это живой город и его нельзя заморозить, он должен развиваться. Никто против этого не возражает. Но надо обеспечивать его развитие так, чтобы не вредить тому, что признано ценными памятниками. Надо обходиться с той средой, в которой приходится работать архитекторам, очень осторожно, любя эту среду. Внедряясь в созданный другим человеком ансамбль, вы очень плохо обращаетесь с вашим предшественником. Это очень плохо с обычной человеческой точки зрения.

За пределами классического центра найти положительные примеры легче. Но и тут можно вспомнить скандал о жилом комплексе у Новодевичьего монастыря, его можно было бы сделать аккуратнее.

Что касается зодчих. Так куда же делись современные Стасовы, Старовы, Воронихины?

Они никуда не делись. Они просто не родились почему-то! Педагоги делают всё, что от них зависит, в том числе и те, которые занимаются историей архитектуры. Мы воспитываем чувство уважения к среде. Я на своих лекциях стараюсь обращать на это внимание своих слушателей. Но жизнь сильнее, чем теории и учебная практика.

Что касается архитекторов, то на них действуют примеры старших коллег. Два-три творческих поколений назад тут работали Сперанский, Левинсон, Фомин. Это крупнейшие мастера нашего времени, оставившие о себе хорошую память. Но дальше, почему-то, творческий уровень постепенно снижается.

Может быть это связано с тем, что в советское время выразить себя архитекторам было гораздо сложнее? Особенно в области жилого строительства, которое тогда на 90% было типовым. Без широкой практики пропала архитектурная школа?

Вы правы. Конечно, были такие объективные обстоятельства. А если говорить о 1960-х годах – то это вообще очень трудное для архитекторов время. Было очень трудно что-либо сделать и проявить себя. Тогда старались придумать необычные планировки, найти решения, которые бы связали архитектуру со средой. Например, хорошим примером служит застройка окрестности площади Мужества.

Получались иногда и отдельные здания. Успехи были, но локального типа и часто идущие во вред городской среде. Например, гостиницы «Советская» и «Ленинград». Это в своём роде хорошие постройки, но ни то ни другое не вписались в архитектурную среду.

С историческим Петербургом всё получается сложнее, чем в других городах. Почему здесь получается такой высокий градус борьбы за сохранение наследия? Петербург имеет совершенно уникальный архитектурный образ, сложившийся за очень короткое время под влиянием классических методов проектирования. Это обеспечило единство архитектурной среды в рамках классического ядра города, о котором Пушкин сказал «Люблю твой строгий, стройный вид». Поэтому любое вмешательство в сложившуюся гармоническую целостность вредит по определению.

Эклектическая застройка второй половины XIX века показала, что она не совместима с классическими принципами. Но всё-таки тогда существовала определённая градостроительная дисциплина, которая сохранила планировочную структуру города и предотвратила во многих случаях диссонансы. Но они возникали. Те же дома Елисеевых и Зингера – диссонансы, изуродовавшие среду.

Дом за Казанским соборомТак же как новый дом за Казанским собором?

Да. Это работа одного из наших педагогов по фамилии Рейнберг. С моей точки зрения это здание тоже возведено не на месте. Между прочим, там были всякие ухищрения, связанные с обходом законодательства по охране памятников. Дело в том, что эта примыкающая к Казанскому собору территория не могла быть застроена по закону. Но «умные» люди нашли лазейку в виде какой-то маленькой постройки, которую решили «реконструировать». В результате возникло это чудище. Какая же это реконструкция? Конечно, это новое строительство, которое там запрещено категорически. Но обошли же этот закон. И так много где происходит.

Легче внедряться в уже сложившуюся среду на Петроградской стороне, Васильевском острове. Хорошие дома в эту менее ответственную и цельную среду могут входить. Главное, чтобы они не выходили за красную линию и не нарушали высотность.

В Москве это делать легче. Она живописна, развивалась свободно, прошла через много веков, оставивших в архитектурном отношении более сложный сплав, не отличающийся такой цельностью как в Петербурге. Это черта Московской архитектуры, поэтому туда с новациями внедряться гораздо удобнее и возможнее.

Владимир Григорьевич, не так давно Вы участвовали в официальном обсуждении проекта застройки так называемой «Набережной Европы». Каково Ваше отношение к принятому проекту?

Я к нему тоже отношусь не важно. Хотя его автор – замечательный человек, архитектор и педагог Максим Борисович Атаянц. Но когда мы встречались на почве обсуждения этого проекта, я говорил, что мне трудно высказаться положительно по этому поводу. Я считаю, что это место должно остаться без всякой застройки. Там гораздо естественней было бы создать парк, может быть с тем же театром Эйфмана.

Это место расположено рядом со стрелкой Васильевского острова, центром самого центрального ансамбля нашего города. Всякое соперничество со стрелкой, Биржей – бесперспективно в принципе. Любое добавление к этому ансамблю его ухудшит. А Атаянц спроектировал свои здания в духе классики. Он блестящий знаток классической архитектуры, потому, что в натуре изучал её везде: и в Греции, и в Риме, в Северной Африке, на ближнем Востоке, сделал массу обмеров. Он применил свои знания для нового проекта. Но мне то кажется, что это гораздо хуже, нежели чем если бы проект выполнялся в современном духе. В таком случае новые постройки удалялись бы нашим глазом на дальний план. Так было с корпусами ГИПХа, на которые никто не обращал внимания. Биржа на стрелке существовала сама по себе, а откровенно производственный утилитарный комплекс, хотя и уродовал окрестности, но не претендовал на равную роль с Биржей. А ансамбль Атаянца будет претендовать на это. Поэтому я его критикую, таково моё мнение.

И напоследок, хотелось бы узнать Ваше мнение об идее воссоздания Нижней дачи в Петергофе. Как Вы считаете, стоит ли это делать?

Тут положение двоякое. Существует закон об охране памятников, в одной из статей которого прямо написано, что воссоздание утраченных памятников возможно только в исключительных случаях, когда утраченный памятник обладает каким-то особенным качеством, и когда это восстановление на 100% обеспечено документально. Таким образом, воссоздание исторических памятников с точки зрения закона нежелательно, по крайней мере, в большинстве случаев. И желательно только тогда, когда это вопрос национального достоинства.

Так было с разрушенными дворцовыми пригородами Ленинграда. Но ни один из них не был утрачен полностью. Они сохранили основу, благодаря которой можно было осуществить качественную реставрацию. Делалось это на протяжении очень длительного времени, очень тщательно, вплоть до мельчайших деталей внутреннего убранства. На 100% воссоздать ничего не возможно, но здесь мы получили хорошее историко-художественное качество новых памятников, которые спустя 200-300 лет тоже станут столь ценными, как и разрушенные во время войны.

А что касается Нижней дачи, то её, конечно, нельзя поставить на один уровень с Большим Петергофским дворцом. Но оно весьма интересно. Существует документация, свидетельствующая о роли дачи в жизни царской семьи. Сохранились проектные материалы, сохранился фундамент. Вот в этом случае, рассмотрев его со всех точек зрения, можно прийти к заключению, что воссоздать здание можно, что это ничему не повредит, и добавит петергофскому музею новый объём для размещения части экспозиций. Тут я бы не отрицал возможность воссоздания. Но как человек законопослушный, я к этому отношусь весьма осторожно.

Владимир Григорьевич, большое спасибо за столь содержательно интервью и за интересное экспертное мнение.

?

Log in